По словам свт. Феофана Затворника, смертный грех – это тот грех, который отнимает у человека его нравственную жизнь. К таким грехам можно отнести все то, что отдаляет нас от Бога, лишает нас Его спасительной благодати и таким образом создает в нашей душе, по слову того же святителя, некий иной источник нравственной жизни – жизни без Творца.

Почему такие грехи называются смертными?

Совершая грех, человек преступает Божественную заповедь, чем обрекает себя на духовную смерть, а потому любой наш грех – это действие против Бога, которое так или иначе ведет нас к духовному умиранию. Свт. Григорий Палама говорил, что в мире существует две смерти: телесная – как разлучение тела и души, и душевная – как разлучение души с Богом, причем вторая – намного опаснее первой, так как человек навечно лишает себя общения со своим Творцом.

Согласно православной аскетике, к смертным грехам относят следующие страсти: гордыня, алчность (жадность), зависть, гнев, блуд (похоть), чревоугодие и уныние (или праздность). Именно эти грехи, по представлению христианских подвижников, оказывают на душу человека особую пагубность.

Но в то же время мы должны помнить слова прп. Исаака Сирина, который говорит: пред Богом нет ни одного греха непростительного, потому что Он всегда готов прощать нам наши согрешения, если мы в них искренне каемся. И только один грех Господь не сможет нам простить – тот грех, в котором мы не раскаемся.

В се­го­дняш­нее вос­кре­се­нье Цер­ковь от­ме­ча­ет па­мять Свя­тых Пра­о­тец, т.е. зем­ных пред­ков Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста, на­чи­ная от пер­во­го че­ло­ве­ка – Ада­ма, и вклю­чая Си­фа, Ено­ха, Ноя, Ав­ра­ама, Иса­а­ка, Иа­ко­ва, ца­ря Да­ви­да и про­чих. Эти древ­ние лю­ди, от­де­лен­ные от нас ты­ся­че­ле­ти­я­ми, од­на­ко име­ют к нам, те­пе­реш­ним пра­во­слав­ным хри­сти­а­нам, са­мое пря­мое и близ­кое от­но­ше­ние.

Ка­кая же связь меж­ду на­ми и ими? Цер­ковь во­об­ще на­по­ми­на­ет нам о них те­перь, пе­ред Рож­де­ством Хри­сто­вым, ра­ди их ве­ры – ве­ры в обе­ща­ние, дан­ное Бо­гом Ада­му при из­гна­нии его из рая, что в кон­це ве­ков при­дет в мир Спа­си­тель, Ко­то­рый ис­ку­пит че­ло­ве­че­ство от гре­ха пра­ро­ди­те­лей.
Все пра­от­цы, быв­шие на зем­ле за­дол­го до рож­де­ния Гос­по­да, жи­ли и го­ре­ли этой ве­рой, ни­ко­гда от нее не от­сту­пая. Они яв­ля­ют­ся яр­ким при­ме­ром для нас, жи­ву­щих уже по­сле зем­но­го во­пло­ще­ния Спа­си­те­ля. Как и древ­ние лю­ди, мы то­же Его ре­аль­но не ви­де­ли; они толь­ко зна­ли, что Он бу­дет на зем­ле, а мы толь­ко зна­ем, что Он был на зем­ле. Но они твер­до ве­ри­ли в Его при­ше­ствие и их ве­ра оправ­да­лась.

От нас же тре­бу­ет­ся го­раз­до боль­шая ве­ра. Мы долж­ны ве­рить, что Гос­подь был, и есть, и бу­дет; что Он жил на зем­ле как че­ло­век; что через Свою Цер­ковь Он по­сто­ян­но пре­бы­ва­ет с на­ми; и что Он сно­ва при­дет на зем­лю су­дить че­ло­ве­че­ство. Но за та­кую ве­ру Сам Гос­подь обе­ща­ет нам бла­жен­ство. Ко­гда Иисус Хри­стос явил­ся Апо­сто­лу Фо­ме, ко­то­рый не мог по­ве­рить в вос­кре­се­ние Хри­сто­во по­ка сам не до­тро­нул­ся до ран Гос­под­них, а до­тро­нув­шись, вос­клик­нул: «Гос­подь мой и Бог мой!» – то­гда Гос­подь ска­зал Апо­сто­лу: «ты по­ве­рил, по­то­му-что уви­дел Ме­ня; но бла­жен­ны не ви­дев­шие и уве­ро­вав­шие».

В Православной Церкви вопрос, можно ли крестить детей, никогда не стоял. Детей крестить можно! Таинство Крещения – не юридическое примирение с Богом, не посвящение, приобщающее к какому-то сокровенному знанию. Таинство Крещения есть привитие веточки к Древу Жизни, ко Христу. Родиться заново, свыше, войти в тесное благодатное единение с Господом.

Разве это возможно только для взрослого?..

Правомочность крещения младенцев, пишет протопресвитер Иоанн Мейендорф, «опирается не на идею «греха», который может представить младенцев виновными в очах Божиих и нуждающимися в Крещении ради оправдания, но на том, что на всех этапах жизни, включая младенчество, человек нуждается в том, чтобы «родиться вновь», – то есть начать новую и вечную жизнь во Христе. Ведь и «сознательный взрослый» не в состоянии вполне постичь конечную эсхатологическую цель новой жизни».